История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье
Его выбор подтверждает это предположение. Добродетель склонила его в пользу Пизона Лициниана, в котором, помимо зрелого возраста и знатного происхождения, он видел строгость нравов, доходившую, в глазах любителей удовольствий, до мизантропии. Он был сыном Марка Красса и Скрибонии и был усыновлён неким Пизоном, более ничем не известным. Его отец и мать были казнены Клавдием, как и один из его старших братьев, Помпей Магн. Другой его брат, по-видимому, старший в семье, погиб при Нероне. Сам он был отправлен в изгнание и, вероятно, вернулся в Рим только благодаря перевороту, возведшему Гальбу на трон. Светоний утверждает, что Гальба всегда очень любил Пизона и давно решил сделать его наследником своего имени и состояния. Другие, по словам Тацита, считали, что Пизон обязан своим усыновлением Лакону, который некогда был с ним знаком в доме Рубеллия Плавта, но притворялся, что не знает его, чтобы избежать подозрений в личной заинтересованности. Бесспорно то, что суровый характер Пизона нравился Гальбе столько же, сколько тревожил большинство придворных.
Итак, император, собрав совет, куда, помимо Виния и Лакона, пригласил назначенного консулом Мария Цельса и префекта города Дукенния Гемина, велел позвать Пизона и, взяв его за руку, произнёс речь, которую Тацит передаёт следующим образом:
«Если бы я, частное лицо, усыновлял тебя, мне, без сомнения, было бы почётно ввести в свой дом потомка Помпея [13] и Красса, и для тебя не меньшей славой было бы приумножить блеск своего рода, соединив его с родами Сульпициев и Катулов. Но моё нынешнее положение, достигнутое по воле богов и людей, придаёт моему усыновлению куда большее значение. Руководствуясь уважением к твоей добродетели и любовью к отечеству, я вырываю тебя из покоя, чтобы предложить тебе верховную власть, ради которой в прежние времена наши предки разжигали столько войн и которую я сам приобрёл оружием. В этом я следую примеру Августа, который сначала обеспечил первое место после себя Марцеллу, своему племяннику, затем Агриппе, своему зятю, потом своим внукам и, наконец, Тиберию, своему пасынку. Но Август искал преемника в своей семье, а я выбираю его в республике. Не то чтобы у меня не было родственников или друзей, чья помощь была мне полезна в войне. Но не честолюбие и не личная выгода возвели меня на престол; и в доказательство чистоты и прямоты моих намерений я предпочитаю тебя не только своим близким, но даже твоим. У тебя есть брат, который даже старше тебя. Он был бы достоин того положения, которое я тебе предлагаю, если бы ты не был достойнее его. Ты достиг возраста, когда утихают страсти, обычные для юности. Твоя жизнь была такова, что в ней не найдётся ничего, требующего оправдания. До сих пор ты знал лишь невзгоды. Благополучие испытывает сердце куда тоньше, ибо против несчастья мы напрягаем все силы, тогда как соблазны удачи развращают нас. Ты, конечно, сохранишь верность своим принципам, прямоту, дружбу – величайшие блага жизни; но другие своей угодливостью будут стараться ослабить в тебе эти добродетели. Лесть и льстивые речи будут осаждать тебя; личная выгода, этот смертельный враг всякой истинной привязанности, превратит всех, кто тебя окружает, в обманщиков. Сейчас я говорю с тобой откровенно и просто; но придворные в общении с нами видят не нас, а наше положение. Давать князьям добрые советы – тяжкий и часто опасный труд, тогда как лесть не требует никаких душевных усилий.
Если бы огромное тело империи могло держаться в равновесии без управляющей руки, я был бы достаточно благороден, чтобы удостоиться чести восстановить республику. Но уже давно доказана необходимость единовластия. Я не могу сделать римскому народу лучшего дара, чем достойный преемник; и ты исполнишь свой долг перед ним, если будешь править как добрый князь. При Тиберии и последующих императорах мы были как бы наследственным владением одной семьи. Выбор даст нам подобие свободы. И поскольку дом Юлиев и Клавдиев пресёкся, усыновление – способ найти самого достойного. Ибо рождение от принцепса – дело случая и не оставляет места свободному суждению. Напротив, ничто не мешает усыновлению, и, если желают сделать хороший выбор, нужно лишь прислушаться к голосу народа.
Вспомни судьбу Нерона. Этот гордый длинным рядом Цезарей среди своих предков, как был он низвергнут? Не Виникс с его безоружной провинцией и не я с одним легионом разрушили его могущество. Его разврат, его чудовищная жестокость заставили человечество сбросить его ненавистное иго и впервые в истории осудить императора. И мы не должны обольщаться полной безопасностью. Хотя мы возведены на вершину власти войной и выбором, хотя мы правим по самым добродетельным принципам, зависть не оставит нас в покое. Но пусть тебя не пугает, если среди всеобщего смятения ты увидишь, что два легиона ещё не успокоились. Я тоже принял бразды правления в неспокойное время; и как только станет известно об усыновлении, которое обеспечит мне преемника, все забудут мою старость – единственный упрёк, который сейчас считают возможным мне делать. Нерона будут всегда оплакивать порочные; наша задача – сделать так, чтобы даже хорошие люди не жалели о нём.
Время не позволяет мне распространяться в наставлениях; и если мой выбор хорош, всё сказано. Добавлю лишь, что вернейший и кратчайший способ отличить хорошие правила правления от дурных – вспомнить, чего ты сам желал и чего порицал в императорах, при которых жил. Ибо это государство не таково, как прочие, где одна правящая семья держит всю нацию в рабстве. Тебе предстоит править людьми, которые не выносят ни полной свободы, ни полного рабства.»
Так говорил Гальба, словно учреждал наследника империи. Остальные уже преклонялись перед удачей нового Цезаря.
Пизон держался безупречно. При первом взгляде, когда он вошел, и затем в течение довольно долгого времени, пока все взгляды были устремлены на него, никто не заметил ни смущения, ни признаков неумеренной радости. Он отвечал с полным почтением к отцу и императору, с умеренностью касательно самого себя: ни в лице его, ни во всей осанке не было никакой перемены. Он не казался ни взволнованным, ни бесчувственным, и можно было заключить, что он более способен, чем жаждет, занять первое место.
Возник вопрос, где уместнее объявить об усыновлении – перед народом, в собрании сената или в лагере преторианцев. Решили начать с лагеря. Это была почесть, оказываемая солдатам; и полагали, что если подло и опасно снискивать их расположение подарками или слабой снисходительностью, то не следует пренебрегать добрыми способами его приобретения.
Между тем вокруг императорского дворца собралась огромная толпа, волнуемая и удерживаемая жадным любопытством к столь важной тайне; и самые усилия, прилагаемые к тому, чтобы она не просочилась прежде времени, лишь усиливали нетерпение и давали больше хода слухам, которые уже начали распространяться.
Было десятое января; дождь, гром и молнии сделали этот день мрачным даже для этого времени года. С древнейших времен суеверие римлян заставляло их считать гром дурным предзнаменованием для выборов, и в таких случаях собрания распускались. Гальба справедливо презирал эти народные предрассудки и неуклонно продолжал начатое. Но событие опровергло его и укрепило предубеждение.
Он не произнес перед солдатами долгой речи. Сухой по характеру и подчеркивающий краткость, достойную своего сана, он объявил, что усыновляет Пизона, следуя примеру Августа и военному обычаю [14] избирать себе спутника в важных обстоятельствах. Он добавил несколько слов о мятеже в Германии, опасаясь, что его молчание покажется загадочным и даст повод думать о худшем. Он сказал, что четвертый и восемнадцатый легионы, подстрекаемые немногими смутьянами, не зашли далее
